Вы здесь

Понедельник 26 декабря 1932 г.

[Стенограмма]

Понедельник 26 декабря 1932 г.

Базили: Вы говорили, как у вас с властью наладились отношения. Ваши отно-шения со Столыпиным, ваша деятельность в военной комиссии Государствен-ной думы, как в этой комиссии вы выступили против неправильного использо-вания великих князей в рамках армии, как вы добились известных реформ в во-енном управлении... Государь, очевидно, ощущал в связи с этим неприятные чувства, потому что армия — его личная территория; Гучков в этом главный виновник.
Гучков: С тех пор создалась легенда насчет младотуречества. Мы остановились на периоде III Думы, и мы еще не перешагнули в IV. Один маленький эпизод: как следили, старались изловить. Канцелярию Комиссии государственной обо-роны мне приходилось формировать. Я подумал, что тот состав канцелярского персонала, который мы имели в Думе, — это были молодые люди из Государ-ственной канцелярии. Они очень хорошие, надежные, с литературными и кан-целярскими качествами, но у них не было специальных технических знаний по военной части, и состав комиссии был тоже цивильный. Были среди нас воен-ные элементы, которые давно отстали от военных дел, капитан II ранга князь Шаховской 1) и т. д. Это все были военные, но давно ушедшие со службы. Так как нам приходилось изучать много технических вопросов, я боялся, что к на-ивности членов комиссии присоединится незнание дела самой канцелярией. И нам придется много «гафф» наделать (дать поводы для пересудов – Ред.).
Поэтому я думал, что полезно привлечь военных канцеляристов; обратившись к начальнику Главного штаба, я просил его рекомендовать кого-нибудь. Через некоторое время я получил записку, что он рекомендует капитана Михайлова, который кончил Академию и был все время в канцелярии Куропаткина и т. д. И обременен семейством. Я его вызвал. Рекомендация была хорошая. Так вот ко-гда уже начали обостряться отношения между комиссией и военным министерством (со стороны государя было явно недоброжелательное отношение к ко-миссии, к ее работе), то я узнал, что Михайлов приставлен к комиссии, ко мне в качестве соглядатая. Он знал о существовании кружка ген. Гурко. Когда посту-пал к нам какой-либо законопроект, то я писал: «Пошлите столько-то экземпля-ров генералу Гурко», и он несколько раз говорил мне очень настойчиво: «Ведь я мог бы быть полезен и там, может быть, вы пригласите меня». Но я это от-клонил.
Через неко- {178} -торое время я узнал, что им составлен обстоятельный донос, потом повторившийся, где говорилось о создании в армии такого кружка, кото-рый должен подготовлять антимонархические течения, а может быть и дейст-вия, в самой армии.
Затем я узнал, что этого Михайлова приглашают к себе крайние правые, что он вошел в переговоры с Марковым 2-м76* и Пуришкевичем77*, а затем произошел следующий эпизод. Я не хотел из этого, что называется, делать историю, но вышло так, что Михайлов оказался как канцелярист никуда не годным, плохо писал доклады, был ленив и хамски груб со своими подчиненными. Помню эпизоды его хамского отношения. Я его вызвал (в то время я был председате-лем Гос. думы) и говорю: «Имейте в виду, что вы у нас больше не будете. Вы ленивы, неаккуратны, ваши доклады очень неудовлетворительны. Я не желаю портить вашу карьеру, поэтому я вас не удаляю своей властью, а только преду-преждаю, что даю такой срок. Найдите себе какие-нибудь занятия, но вы не должны остаться». Из этого разыгралась целая история, потому что он побежал к Маркову и к Пуришкевичу. Но я был непреклонен.
Вдруг приезжает ко мне один из высших чинов Главного управления Генерального штаба из разведывательного отделения и говорит мне: «У вас служит ка-питан Михайлов?» Как выясняется, он под подозрением, что он разные секрет-ные сведения, которые получает у нас, продает одной иностранной державе. «Есть у вас какие доказательства?» «Доказательств нет, но он у нас сильно под подозрением». Это усилило мою решимость, и я его еще раз вызвал и сказал: «С завтрашнего дня я вас увольняю в отпуск». Одна подробность меня успо-каивала, что когда он поступил на службу к нам, то произошло некоторое меж-дуцарствие, он из Главного штаба еще не был отчислен и у нас не был зачислен — так не получал жалованья. Он пришел как-то ко мне и просил, чтобы я ему помог. Я ему дал несколько сот рублей. Меня успокаивала мысль, что он мне не отдавал. Будь он шпион — он бы отдал.
Затем началась война, и я обслуживал в Красном Кресте 2-ю армию Самсоно-ва. Приезжаю в штаб, мне командующий армией Смирнов говорит: «К нам на-значен новый офицер, некто капитан Михайлов. Ссылается на то, что он был в Государственной думе и что вы его знаете». «Знаю, но вот с какой стороны». Смирнов говорит: «Я ему предложил туда, а он отказывается и говорит: «Нет, я бы не хотел в оперативную часть». Это характерно; какая шла работа по созда-нию атмосферы недоверия. К Сухомлинову он тоже бегал. Когда приходится объяснять, как у Государя отношение менялось, я должен сказать, что шла упорная работа. И пользовались такими лицами, как Михайлов.
Базили: В распутинщине какую вы заняли роль?
Гучков: В числе лиц, которые сменяли друг друга в звании придворных мисти-ков, были другие, затем появился Распутин. Конечно, это было неприятно, по-тому что это компрометировало верховную власть, но я не отдавал себе отчета, насколько это явление из области мистики, из области личной жизни переска-кивало в области общественную, политическую и т. д. Более опасной фигурой являлся тогда в этой области Илиодор 2), у которого шла борьба с самим прави-тельством Столыпина. Столыпин старался его отстранить подальше от престо-ла. Это была все спекуляция на больных сторонах царской души. В мои по-следние встречи со Столыпиным за несколько дней до его убийства на Елаги-ном острове он мне говорил с глубокой грустью о том, как такие явления рас-шатывают и дискредитируют, во-первых, местную правительственную власть, а затем эта тень падет и на верховную власть. Говорил, что все это очень гнило, но что он одного только ждет, что это, может быть, на корню сгниет.
Что такое Распутин, какую он роль играл, об этом теперь можно говорить по-тому, что это относится к покойнику. Мне раскрыл глаза Кривошеин. Когда по-сле убийства Столыпина я с ним говорил на тему о роли Столыпина и о воз-можной для него будущности, если бы он не был убит, он мне сказал, что Сто-лыпин был политически конченый человек, искали только формы, как его лик-видировать. Думали о наместничестве на Кавказе, в Восточной Сибири, искали формы для почетного устранения; еще не дошли до мысли уволить в Государ-ственный совет, но решение в душе состоялось — расстаться с ним. Кривошеин рассказывал: «Я Столыпину не раз говорил: «Вы сильный, талантливый чело-век, вы многое можете сделать, но только, я вас предостерегаю, не боритесь с Распутиным и с его {179} приятелями, на этом вы сломитесь», а он это делал — и вот результат». Я думал, Столыпин — громадная сила, а тут сильнее...
Строй новый был слабеньким строем, корни не глубоко пущены, я готов был этому новому строю очень много грехов простить, лишь бы мало-помалу его выправить. Поэтому нарушения закона надо было пресекать, но я относился снисходительно, считая, что это входит в процесс воспитания. Когда мне кар-тина представилась, что мы стараемся оградить конституционный строй, а что рядом с ним, оказывается, вот какие... Тогда я немножко внимательнее отнесся к этому явлению. Выяснилось, между прочим, что вмешательство Распутина в дела церковные имело скандальные формы и В. Львов, который был председа-телем комиссии по церковным делам, горячо принимал это к сердцу.
Иерархи относились к нему очень хорошо. Он мне сказал, что высшие иерархи в отчаянии, они заламывают руки, когда рассказывают о наглом вмешательстве Распутина в церковные дела. Я один эпизод расскажу. Это было позднее, в самые последние месяцы 1916 года. Я встречался с Белецким, бывшим директором Департамента полиции. Он еще был на должности, но в немилости. Он говорил мне: это верование в церковных делах, в смысле личного состава, в Распутина, было беспредельно. Все делалось с его одобрения, согласия, по его требованию. Только нужно сказать, что не все назначения, которые были проведены через Распутина, были плохи. Затем Макаров. С ним я виделся, и он говорил мне: «Да, Распутин, верно. Но это чисто личные, семейные вопросы мистики царской семьи. Я вмешательства Распутина в государственную жизнь не чувствую». Ирония этой беседы заключалась в том, что Макаров должен был уйти по интригам Распутина.
Я не раз беседовал на эту тему с Коковцевым. Я так говорил. Может быть, мы не выросли в народ с конституционным правосознанием, особенно народные массы, они царя почитают как самодержца, помазанника Божия, все это так. Но вот в чем ужас, что если в один прекрасный день массы узнают, что помазанника нет, а что за его спиной находится их же человек из народных масс, но недостойный, какой-то хлыст, конокрад, развратник, то это удар по ореолу народного престижа. Будь это граф, князь, народ не обиделся бы, а когда свой человек... Словом, я пытался, во-первых, узнать, а во-вторых, действовать, не прибегая к огласке, как думский трибун, потому что я отлично понимал, что разоблачения все эти наносят такие раны, что не знаешь, что лучше — болезнь или лечение...
Базили: То, что не видел Милюков...
Гучков: Что такое за явление сам по себе Распутин. Одна дама, баронесса Икскюль Варвара Ивановна 3), она всем интересовалась. Это явление должно было пройти через ее салон. Она мне говорила: «Хотите встретиться?» Я говорил: «Нет, не хочу». «Почему?» Потому что знал, какое Распутин из этой встречи сделает употребление. Он любит распролранять, что тот или другой у него заискивает. Но в то же время я хотел иметь объективную оценку, что это за явление. Очевидно, он не просто штукарь, в нем что-то есть, есть, очевидно, какое-то родство с каким-нибудь нашим сектантским течением. Меня интересовало, можно ли его зачислить в класс сектантских течений или он одиночка, сам по себе. Как быть? Я подумал, хорошо было бы свести с Распутиным какого-нибудь большого знатока нашей сектантской жизни, чтобы тот дал свою объективную оценку.
У нас было очень мало исследователей сектантской жизни, но в литературе целый ряд томов был очень интересен. Это было собрание их обычаев, молитв, песнопений, составленное Бонч-Бруевичем78*. Тогда я его вызвал и говорю ему: вот такое явление в нашей жизни — Распутин. Очень интересно было бы, если вы с научной стороны обследуете. Если вы заинтересуетесь этим, я могу дать вам возможность с ним встречаться, а так как по вашей литературе я нахожу, что вы сумеете с этими людьми говорить, то вы можете его обследовать, а затем поделитесь вашими впечатлениями со мной. Я просил баронессу Икскюль, чтобы она пригласила их вместе. Сперва, они встречались у баронессы, затем более интимно.
Через несколько недель Бонч-Бруевич мне пишет, что для него ясно. Конечно, его просто зачислить в какую-нибудь определенную секту нельзя, он одиночка, но у него есть родство с хлыстовщиной, духоборством. Ему просто была дана задача: [изучить] не влияния Распутина, а его психологию, так что не скажу, чтобы это его обследование пролило яркий свет на все явление. Он пришел к заключению, что {180} это не только проходимец, который надел на себя маску сектанта, а сектант, в котором было известное проходимство. Потом, когда я ознакомился с личностью Бонч-Бруевича и с его ролью во время [правления] большевиков, я стал задумываться, был ли он искренен в своей беседе со мной, не пришел ли он к тому убеждению, что это явление полезно для них, спекулировавших на разложении старой власти 4).
Базили: Я никогда не видел Распутина, но в своем исследовании наткнулся на три характеристики его. Одни видят в нем авантюриста, использованного кучкой людей. Другие считают, что это проходимец, но что этот проходимец был искренним носителем какой-то народной мистики. Третьи находят несомненные признаки гипнотического влияния. Это объяснение мирится с обоими предшествующими. Давыдов 5) говорит, что раз встретил Распутина и ему лично пришлось самые большие усилия над собой произвести, чтобы не подчиниться его влиянию. Распутин особенно желал на него воздействовать, обворожить, и он говорит, что пришлось до самого конца завтрака усиленно бороться, чтобы сохранить свою нервную силу.
Гучков: Несомненно, что в нем были какие-то флюиды. Я потом заподозрил, не было ли тут политических видов; в той борьбе, которую я предпринял с этим новым влиянием, я нескольких думских левых не имел на моей стороне. Они смотрели так, как будто я с ветряными мельницами борюсь, и даже был один думский эпизод, который мне напомнил один человек — Гегечкори 6). Я имел еще беседу с Коковцовым, он мне говорил, между прочим, что государь интересовался его, Коковцова, мнением о Распутине. Идя навстречу и подчиняясь желанию государя, Коковцов виделся с Распутиным и, когда Государь спросил его мнение, Коковцов сказал: «Я вначале моей карьеры служил по Главному тюремному управлению. Так вот таких людей я по каторгам и по тюрьмам видал». Это не отразилось на его карьере, но и не повлияло на Государя.
Я видел, что нормальными путями — чтобы близкие употребили усилия — этого [воздействия на Николая II] не было. Оставалось одно. Мы не имели тех прав, которые имели западноевропейские парламенты; там по любому делу могут поставить правительству вопрос. Мы могли предъявить запрос в том случае, если было нарушение закона. И вдруг происходит такая вещь. В Москве был кружок светских богословов, как в свое время у Хомякова. Преемником их с славянофильским течением был кружок, возглавляемый Новоселовым 7). Это были сыны православной церкви, сторонники церковного собора. Они, конеч-но, ближе меня стояли к церковным делам, интимно были связаны с высшим духовенством, и то, что до меня доходило, они освещали. Наконец терпение лопнуло, они приняли какую-то резолюцию, и затем эта резолюция была изло-жена в виде статьи, подписанной Новоселовым в газете «Голос Москвы», кото-рую я основал. Я самой статьи раньше не видел; она была скорбного характера. Имя не было названо, но прямо констатировалось наличие каких-то темных влияний 8).
Московский генерал-губернатор Гершельман79* эту газету приостановил в виде кары на 7 дней. В тот же день, когда я получил известие из Москвы о закрытии газеты, собрал фракцию и осведомил ее о положении дела и получил согласие и подпись. Прежде чем предъявить это, я имел беседу с одним из членов нашей фракции — М. В. Родзянко. Я ему рассказал все это. Родзянко был очень взволнован и говорил: «Я вам не советую делать» — и произнес одно слово, ко-торое я чувствовал: c'est l'affaire du colliet la reine» («Это дело об ожерелье ко-ролевы». — Ред.).
Затем у меня вышла дуэль с Уваровым80*, и так как я не хотел создавать прецедента, то, когда кончилась сессия у нас, я подал в отставку и уведомил проку-рора, чтобы он приводил в исполнение. Тогда меня заключили в Петропавлов-скую крепость, а осенью, когда второй раз собралась Дума, то меня второй раз выбрали. (Второй раз я ушел вследствие столкновения со Столыпиным из-за западного земства.)
Я произнес очень сдержанную речь, только говорил о том, что власть не свободна, что есть какие-то влияния, а в самом запросе было указано на распоря-жение Гершельмана, имя Распутина упомянуто не было, но ясно было...
Базили: Ни в статье, ни в запросе?
Гучков: Нет. Я только говорил о темных влияниях. Тут произошел эпизод. Я был очень взволнован, потому что я придавал этим темным влияниям большое значение в смысле роковой роли, которую это сыграет в истории династии и всей России, и {181} я помню, что раздался выкрик Гегечкори: «Вот вы нас пу-гаете, а мы не боимся». Он потом мне здесь сказал, что они, левые, не сочувст-вовали этой кампании потому, что она могла привести к преждевременной лик-видации этой болезни, а болезнь была нужна. И тогда он припомнил, что я ему ответил, я сказал: «Да, я понимаю, что вас это не пугает, потомучто то, что вы-зывает в нас страх, вызывает в вас радость». Вот тут, на этом, я считаю, про-изошел окончательный разрыв, окончательно потеряли ко мне всякое доброе чувство, а мне даже передавали, что государыня сказала: «Гучкова мало пове-сить». Это было в 1910 г., начало царствования Коковцова. Я помню, что, когда Кривошеин мне сказал, я ответил, что, если бы мне кто-либо по поручению го-сударыни сказал, что моя жизнь принадлежит государю, а совесть мне принад-лежит... но это и осталось несказанным. Этот запрос я пытался в дальнейшем использовать.
По положению о Государственной думе и по нашему Наказу, прохождение за-просов было следующее. Представлялся запрос, причем первому подписавшему его предоставлялся очень короткий промежуток времени для того, чтобы осу-ществить этот запрос. Затем Дума голосовала относительно передачи запроса в комиссию по запросам. Либо, если интерпеллянт настаивал, признавалась за за-просом спешность; тогда дело должно было быть назначено в одно из ближай-ших заседаний. Я вопроса о спешности не поставил, поэтому прений никаких не было. Затем я отправился опять к Коковцову. Говорю вот что: «Я понимаю, ваше положение было затруднительным раньше, но теперь, когда инициатива Думы, вы можете [настаивать перед Государем]. Имейте в виду, что если вам удастся ликвидировать это до того, как это будет поставлено на повестку, или я получу надежду, что дело имеет направление в сторону ликвидации, то я отка-жусь от запроса. Пользуясь этим, попробуйте что-нибудь сделать». Ничего не вышло. Запрос не был поставлен.
Базили: Вы говорили с Коковцовым на эту тему?
Гучков: Да. Не хочет рисковать и надежды не имеет. Вот как это было. Можно еще маленький эпизод рассказать. Через два дня после моего выступления я по-лучил записку от Распутина — две-три строчки, очень ругательные. Я это пере-дал одной из моих племянниц. А [самого] Распутина я никогда в глаза не видел. Два эпизода заслуживают некоторого внимания. Война уже [шла]. В правитель-стве Хвостов — министр внутренних дел, бывший когда-то лидером крайних правых. Как вы знаете, продержался он недолго и тогда, во время войны, ушел. Были сведения, что он попал через Распутина. Он был человек, может быть, не брезгливый в своих приемах, но у него была Россия на первом плане и служе-ние России. Когда он достиг власти, когда, будучи у власти, убедился, до какой степени Распутин опасен для всего нашего строя, он пытался его ликвидиро-вать, хотел убить его. Белецкий его предал, раскрыв тот заговор, который пы-тался организовать Хвостов против Распутина.
Так вот, с Хвостовым мы по Государственной думе были знакомы, но так как мы были противники личные, у нас были холодные отношения. Затем война. На Кавказе в Кисловодске мы встретились и он мне рассказал два эпизода. Он гу-бернатор в Нижнем. Еще Столыпин — министр внутренних дел. Получает он телеграмму, подписанную Сазоновым. Не министром, а однофамильцем, писа-телем по экономическим вопросам. Так вот, получает телеграмму от этого Са-зонова: «Будете ли вы в ближайшее время в Нижнем, одному человеку очень нужно вас повидать». Тот ответил, что «да». Тогда через несколько дней явля-ется к нему Распутин и говорит: «Приехал посмотреть на тебя, какой ты есть... Вот часто о тебе идут разговоры у нас там с папашей и мамашей». Потом гово-рит ему: «Хочешь быть министром внутренних дел?» Хвостову очень хотелось быть министром. Он говорит: «Как же министром внутренних дел, ведь у нас же есть министр?» Тот говорит: «Сегодня есть Столыпин, а завтра его нет». То-гда Хвостов продолжает отказываться: «Да нет, я человек горячий, я не гожусь. Ведь если что не по мне, я в мешок и в воду». Эта фраза была неосторожна по-тому, что Распутин задумался. Предчувствие у него было. Он задумался, гово-рит: «Вот ты каков. Ну-ка дай мне телеграфный бланк». Хвостов пошел в со-седнюю комнату. Распутин сел и каракулями написал в адрес государыни: «Ви-дел. Молод. Горяч, подождать надо. Григорий». Не делая из этого секрета, он передает этот бланк Хвостову. Хвостов говорит: «Я снял копию, а подлинник сберег». {182}
Затем дальше, у источника, Хвостов тут же мне рассказывает. Он окружил Рас-путина слежкой и через Департамент полиции получил несомненные доказательства, что Распутин является орудием в руках немецкого шпионажа.
Бозили. Это было во время войны?
Гучков: Во время войны. Я просил очень тщательно в этом разобраться, и у ме-ня создалось целое досье. Воспользовавшись одним из своих докладов у госу-даря, я изложил все. Государь был очень взволнован, затем встал из-за стола, подошел к окну, смотрел в сад, барабанил нервно по стеклу. Тогда я пошел за ним и говорю: «Ваше императорское величество. Это последний момент, при-кажите это сделать, это необходимо теперь же сделать». (Потому что, если дать государю время обдумать, да еще посоветоваться, то кончено. Поэтому вырвать согласие сейчас.) Тогда государь страдальческим тоном говорит: «Ах, оставьте это, сейчас великий пост, дайте этому кончиться, и тогда мы вернемся. Отсроч-ку какую-то». Тогда я понял, что все погибло. Кончено не только дело борьбы, но и я конченый человек, и через некоторое время я получил отставку.
Эпизод, рассказанный мне жандармским офицером. Я его помню еще по Ниже-городской губернии маленьким мальчиком. Потом оказалось, что он офицер, потом жандарм, и затем он был в Министерстве внутренних дел для слежки за Распутиным (это был Штевен). Эпизод, который он мне рассказал. Приезжает к Распутину Манус и говорит: «Узнай одну вещь, очень важную, потому что я могу либо много потерять, либо много нажить. Мне предлагают в одной погра-ничной полосе купить большие лесные площади. Теперь, если мы будем насту-пать, тогда это стоит, а если мы отойдем, ничего не стоит. Вот узнай как-нибудь это». Через некоторое время Распутин Манусу докладывает, что он имел беседу на эту тему с государыней. Государь говорит: разве может быть какая-нибудь речь о наступлении, наша армия так утомлена. Речь шла о насту-плении.
Базили: Я думаю, что Манус самый подозрительный. Кто могли быть посред-ники между немцами и Распутиным?
Гучков: Об этом много знает Палеолог.
Базили: Палеолог мне это, вероятно, даст. Есть человек, который должен об этом много знать, — Спиридович.
Гучков: Он умный человек. У нас с ним была история из-за убийства Столыпи-на. Он просил разрешения вызвать меня на дуэль. Это войдет в следующий рас-сказ: смерть Столыпина. Собственно, о Распутине все.
Базили: Вы Пуришкевича хорошо знали?
Гучков: Один эпизод... Председатель Думы — я. Идет финляндский закон. Ми-люков произносит речь. Я сочувствовал этому закону, он очень близко подхо-дит к такой грани, где председателю надо быть очень внимательным, потому, что одним из аргументов той стороны было нарушение слова, данного россий-ским самодержцем. Тут был этот элемент, об этом нельзя было запретить гово-рить, но надо, чтобы форма не была резкая. Пуришкевич сидит на правой сто-роне. Чувствуется, что тот волнуется. Тогда Пуришкевич, чувствуя, что я его единомышленник в этом случае, говорит мне: «А. И., я хочу обложить Милю-кова. На сколько заседаний вы меня исключите?» Он обложит так, что не ис-ключить нельзя, но так как в прениях он желает участвовать, то надо было, что-бы на короткий срок. Я ему говорю: «На максимальный срок — на 10 заседа-ний». Он спустился вниз, сел на свое место и терпеливо выслушал речь Милю-кова. А если бы были надежды, он запустил бы грубую брань. Знаете, есть лю-ди, которые торгуют на своем темпераменте! Он был большим моим врагом. Личный элемент у него был очень силен. Все внешнее его очень радовало, но я все-таки скажу, что у него Россия была [на первом месте].
Базили: Он был патриот. Он был человеком, которого деньгами нельзя было купить, но лестью сколько угодно.
Гучков: У него были искренние порывы. Я не скажу, чтобы у него, как у меня, было чувство, что государство в совокупности всех сословий, всех классов все-го населения на первом плане было. В этом отношении он отдалялся от Марко-ва 2-го, у которого была [на уме] чисто классовая дворянская Россия и этому дворянству должен был быть подчинен и офицер. Затхлая, старая, отжившая Россия. Есть еще эпизод сухомлиновский. Сюда же относится дело Мясоедова 9). Сухомлинов из Киева был переведен в Петербург начальником Главного управления Генерального штаба, и ясно было, что он готовился в заместители военного министра Редигера. {183}
О нем я имел мало представления. Хвалили его как человека умного, знающего военное дело, но Коковцов, который был беспощаден в своих отзывах о людях, раскрыл мне иного Сухомлинова.
Он мне говорил: легкомысленный человек — ничего у него не выйдет! У нас [с Редигером] были все время близкие отношения как руководителей военного ве-домства, потому что мы действовали все время сообща с ним. Но я и с Сухо-млиновым стал видаться в его кабинете в Генеральном штабе, и он как-то из-ложил мне весь план тех реформ, которые он предполагает провести, план очень широкий. Уничтожение крепостных частей, резервных батальонов, уни-фикация состава армии и еще целый ряд реформ, вопросы улучшения техниче-ских условий, увеличения запасов.
Изложение своей программы он закончил тем, что сказал, что, когда все меры будут проведены, тогда он подойдет к вопросу о личном составе, потому что он [не?] удовлетворен личным составом и системой, которая практиковалась, но он тогда сказал, что это вопрос очень трудный, щекотливый и опасный, и у ме-ня получилось впечатление — значит, у тебя ничего не выйдет.
У нас самая слабая сторона была плохой подбор наверху, то, что не было выработано системы, школы, такой, как у немцев, когда заставляют проходить через целый ряд экзаменов. У нас если человек добросовестный, талантливый, то ему никто не мешал, но [и если] человек средний — его не воспитывали. Я понял, что ничего не выйдет, потому что с этого следовало начать. Имелся опыт япон-ской войны. Японцы не подавляли нас совершенством своей техники: у нас бы-ла тяжелая артиллерия, пулеметов было больше, чем у них. На этот раз было не так, как в Севастополе, более или менее техническая часть была одинакова. Но личный состав...
Я получил впечатление — ничего у него не выйдет, потому что он боится. Му-жества не хватит, он перед серьезными вопросами остановится. Тем не менее попытка с ним работать была самая добросовестная, и только тогда я и мои ближайшие друзья по комиссии обороны (Звягинцев 10), Савич) убедились, что не только эти щекотливые и опасные вопросы отсрочены до греческих календ, но и остальные вопросы, технические, идут вялым темпом без твердо вырабо-танного и проведенного плана; что не обращается внимания на развитие отече-ственной военной промышленности, а идут старыми путями заказов за грани-цей, которые имеют ту хорошую сторону, что могут быстро дать нужный пред-мет, но зато не обеспечат в дальнейшем. Я помню, как Марков и крайние пра-вые подозревали меня как человека, принадлежащего к торгово-промышленному классу. Они не понимали государственного значения [ее раз-вития]. Я думал, что это средство борьбы со мной, такая нотка была. Шло все это рутинными путями. Кружок Гурко это понимал, и вопросы мобилизации военной промышленности — это там тоже имелось, были предметом наших об-суждений. Может быть, не всю энергию, как надо было, мы проявили тут, по-тому что нас пугали: если вы пойдете этим путем, то все надолго отсрочится. Словом, увидали, что дело не идет.
Все наши обращения к военному министру ни к чему не приводили. Нас возмущало Главное артиллерийское управление. Я пришел в полное отчаяние на-столько, что мы сделали одну маленькую демонстрацию после двух-трех лет опыта. Когда мы увидали, что ничего не выходит, то я взял на себя в комиссии обороны доклад по артиллерийской части. Я составил сильный доклад и пред-ложил комиссии обороны принять такое заключение: в числе резолюций обще-го характера по артиллерийской смете была резолюция признать, что деятель-ность Главного артиллерийского управления представляет опасность для госу-дарственной обороны. Представьте — что может быть сильнее этого? Они должны быть на страже, а они представляют опасность. Моя аргументация бы-ла такова, что в комиссии обороны это было принято единогласно, так же это прошло в комиссии бюджетной и в Государственной думе. Артиллеристы были этим очень обижены, но из этого ничего не вышло.
Мы пришли в отчаяние от безрезультатности нашей работы. Тогда у нас в том маленьком кружке, который нес на себе работу по обороне (Звягинцев, Савич, я, князь Барятинский 11), Крупенский Павел Николаевич), созрела вот какая мысль: устроить демонстрацию публичного сложения своих полномочий в ка-честве членов комиссии. И мотивировать это: мы шли навстречу, но мы больше не можем нести {184} ответственности и уходим из состава комиссии государ-ственной обороны. Я очень жалею, что мы этого не сделали, нас удержало та-кое соображение, что, может быть, те, против кого мы хотели манифестировать, будут очень рады, что мы ушли. Мы были по этим вопросам наиболее подхо-дящими лицами, знали более, чем те, которые пришли бы нам на смену. В Го-сударственной думе нельзя было требовать специальных знаний по целому ря-ду вопросов. Мы только учились, смены для нас не было. Словом, если было плохо, то без нас, может быть, еще хуже будет.
Относительно подготовки войны все министры с нами были согласны, все приходили в отчаяние. Не раз я говорил с Сазоновым; ему надо было знать степень нашей обороноспособности, и его держали в курсе этого дела, Тимашева также.
Когда я был председателем, то не раз приходилось говорить на военную тему с государем. Он терпеливо выслушивал, думал, что я счеты свожу с Сухомлиновым, а Сухомлинов говорил: «Гучков, должно быть, под меня подкапывается, потому что я лояльный, преданный вам». Я просто приходил в отчаяние. А ме-жду тем в нашем маленьком кружке думали, что 1915 г. будет годом, когда «к расчету стройся». У меня было к этому больше данных, потому, что я ездил за границу, бывал в Вене, Берлине. В Берлине я был в очень хороших отношениях с Михельсо-ном и Занкевичем; в Вене они давали мне сведения, с каким упор-ством австрийское и германское военные ведомства подготовлялись к сроку 1914/15 г., и я знал об их техническом превосходстве в смысле подготовки пу-тей сообщения, железнодорожных линий, станций разгрузки платформ, я видел, как идет там работа, и рядом с этим...
Еще один эпизод. В конце сессии я объезжал министров, от которых мы ждали крупных вопросов на ближайшей сессии. Я тогда наказывал членам Думы, что-бы они к тому или другому вопросу подготовлялись. Большинство докладчиков было от нас. В конце какой-то сессии я подъехал к Рухлову81* — мы ему содей-ствовали, он мог на нас опираться, потому что, если кредит испрашивался, ему гарантировали; он был хороший министр, он был хозяином. Говорю: «Теперь благодаря Государственной думе, благодаря вам железнодорожное хозяйство приведено в порядок. Потому что мы застали железнодорожное хозяйство де-фицитным и теперь — усилиями законодательных учреждений и правительства — оно дает излишек доходов. По-моему, наступило время, чтобы вы этот из-лишек употребили на подготовку нашего железнодорожного транспорта для военных целей. Нужно исполнить все те требования, которые к вам предъявля-ет военное ведомство». Он сделал пустые глаза: «Какие требования? Они нам никаких требований не предъявляют». А в это время вырабатывается програм-ма! Все, что имело отношение к игре в солдатики, [проводилось], а серьезные вещи, как расширение сети подъездных путей, увеличение станций, подвижно-го состава, — это все рассматривалось как второстепенное. Меня такое отчая-ние взяло!
Самые благоприятные условия были. Казначейский вопрос хорошо решался, со стороны законодательных учреждений было не только согласие авансам, мы шли на все, комбинация была исключительно выгодная. Имелась возможность при талантливом человеке нашу оборону поставить на такую высоту, на какой она никогда не была. Я не знал, как быть с этим, и вдруг происходит следую-щий эпизод. Военное ведомство вносит в Думу в очень спешном порядке, с просьбой ускорить [представление] об ассигновании нескольких миллионов рублей на секретные нужды. Сам законопроект был очень общий, глухой, как это и полагается. А порядок рассмотрения подобных докладов был таков, что председатель комиссии по обороне и докладчик комиссии по этим вопросам имели отдельный разговор с ведомствами. Ведомство указывало, давало расче-ты, как оправдать ту или иную сумму, а докладчик заявлял, что он находит ас-сигнование необходимым. Так как комиссия обороны была очень авторитетной, потому что туда входили видные представители центра и правых партий, то бюджетная комиссия, опираясь на авторитет комиссии обороны, принимала ее заключения на веру; хотя там бывали и левые и им отвечали на вопросы, было ясно, что три четверти голосов было «за». При пленарном рассмотрении была та же комбинация. Там и этот доклад прошел чрезвычайно легко и быстро. Я уже не был председателем Думы, но просто ведомство меня ознакомило. Это были кредиты на увеличение шпионажа и контршпионажа, что у нас было по-ставлено скверно раньше. Это все прошло. {185}
В один прекрасный день приезжает ко мне полковник Боткин В. С. 12) (брат лейб-медика). Он забулдыга, офицер драгунского полка, неплохой человек, но пьяница, душа нараспашку, несуразный человек, неудачник. Сухомлинов, же-лая иметь около царя человека, расположенного к нему, взял его к себе для по-ручений. Очевидно, для того, чтобы через [его брата] Евгения действовать. Этот Боткин приезжает ко мне и говорит: «Ты знаешь, что ты наделал? Это ас-сигнование — ты знаешь куда оно идет? На организацию политического сыска в армии». Наблюдение за политическими течениями в армии всегда производи-лось, но только оно не было организованным, оно шло через штабы корпусов, военных округов, поступало в Военное министерство тоже по Главному штабу. Все это было недостаточно оформлено. Пришли к заключению, что нужно соз-дать специальный орган, иметь штаб-офицеров в штабах округов, которые кон-центрировали бы сведения, и создать и при военном министре такой центр. Это государственная необходимость, это меня нисколько не шокировало.
А Боткин мне говорит, что предполагается для этой цели пригласить жандармских офицеров: они будут сидеть по округам и возглавлять политический сыск. Это уже хуже, жандармы — офицеры второго сорта. Знаешь [сказал Боткин], кого прочат во главе всего этого дела? Полковника Мясоедова.
Мясоедов — пограничный офицер в Вержболове с хорошими связями в Петербурге. Услужливый, ловкий человек, пользующийся тем, что вся наша знать проезжает через эту станцию, всегда оказывал ей услуги, завел связи, его поло-жение было отличное. Он часто наезжал в Германию и подпал под подозрение, что продает какие-то сведения немцам. Такие подозрения не были ничем под-креплены, поэтому прибегать к каким-нибудь воздействиям не считали воз-можным.
Но тут помогло одно обстоятельство. Его накрыли на одном серьезном проступке. Оказалось, что в автомобиле, на котором он проезжал границу, было двойное дно. И при одном его возвращении из Германии была очень ценная контрабанда. Значит, пограничный офицер, попавшийся на контрабанде. Его удалили из жандармов. Он был в отставке, затем на каких-то водах он встреча-ется с Сухомлиновым и его женой, жены познакомились. Он ловкий человек, умеет втираться [в доверие]. Знакомство продолжалось в Петербурге. Сухо-млинову показалось, что это талантливый человек, и, когда явилась мысль о создании'такого органа, было решено назначить Мясоедова. Не так легко было вернуть его на службу, и когда Сухомлинов предложил, чтобы вернули Мясо-едова на службу, то Макаров, который был порядочный человек, заинтересо-вался, честный ли Мясоедов человек, и, получив такую справку, наотрез отка-зался вернуть. Тогда Сухомлинов государю об этом деле доложил, скрыв эту часть. Государь требует, чтобы это было сделано. У Макарова не хватило му-жества, и он подчинился. И таким путем против воли министра внутренних дел, вернувшись на службу, [Мясоедов] командируется, чтобы возглавить орган, ко-торый будет держать в своих руках судьбы русского офицерства.
Это все Боткин говорит. Я подумал, что, если критики деятельности военного министра мы не добьемся, можно на скандале свернуть ему шею. Тем временем еду я в Киев. Там было открытие памятника Столыпину. Это III Дума 1911 го-да. Я был в добрых отношениях с Ивановым, все по японской войне. Мой брат покойный у него в корпусе был. Я по Красному Кресту знал его. Я зашел к не-му в Киеве. Он мне говорит: «Вы знаете, наша киевская контрразведка напала на ужасающие веши. Нам удается иногда перехватывать донесения, которые идут из Петербурга в Вену, мы их фотографируем и посылаем дальше. Вот из этих донесений выясняется, что все, что происходит в ближайшем окружении военного министра, вплоть до его разговоров с государем, все известно авст-рийскому Генеральному штабу». А в это время Мясоедов уже сидит [на своем месте]. Вот тогда Иванов мне говорит: «Является ли передатчиком таких сведе-ний Мясоедов — я не знаю. У меня доказательств нет».
Я думаю опять: надо это использовать. Везу эти сведения к Коковцову. Я ему только не назвал Иванова. Просто говорю, «из достоверных источников». Тогда Коковцов мне говорит: «А. И., это все равно, но вы не знаете худшего». Я спрашиваю: «Что же худшее?» «Глава австрийского шпионажа здесь, а Петер-бурге, Альтшиллер 13) — интимный друг военного министра, бывает у него за-просто». Меня удивил глава правительства, который не по сплетням, а по доне-сениям полиции все знает — и так спокоен. Альтшиллер — представитель од-ной немецкой фирмы сель- {186} -скохозяйственных машин, его резиденция раньше была в Киеве. Эта специальность для шпионского дела имеет ту выгод-ную сторону, что имеется многочисленный штат агентов, которые в силу своей профессии должны разъезжать по стране. Целая агентурная сеть. Он близок был с Сухомлиновым еще в Киеве, а когда Сухомлинов приезжал в Петербург, и тот приезжал за ним. Мне даже говорили, где-то была его контора.
Были такие лица, которые брали на себя проведение того или другого дела че-рез министерство, и я напал на характерный случай, который раскрыл всю ме-ханику. Какой-то русский человек имел в Порт-Артуре дом до войны, затем дом был реквизирован, разрушен; создался повод для претензии к Военному министерству, чтобы получить вознаграждение. Он долго обивал пороги. Тогда ему указали на Альтшиллера, проводят в кабинет; в нем портрет Сухомлинова; обстановка свидетельствует об их близости. Он излагает Альтшиллеру дело на словах, секретарь записывает. А затем Альтшиллер говорит: «Вот мои условия. Я берусь выхлопотать вам». Три профессии: представитель фирмы сельскохо-зяйственных машин, присяжный ходатай при Военном министерстве и пред-ставитель австрийского шпионажа! В смысле сельскохозяйственного прогресса мы шагнули вперед. Интерес к сельскохозяйственным машинам уже был, в то же время наша промышленность страшно отстала, поэтому этот аппетит надо было удовлетворять.
Я был в добрых отношениях с некоторыми военными, причем с большими. Они указывали на непорядки. Я хорошо знал положение Варшавского военного ок-руга. Так вот, получаю я по почте пакет при письме анонимном, и там документ — копия с секретного распоряжения канцелярии Главного штаба штабам округов — такого содержания: «Предполагается создать особую организацию на-блюдения за политическими явлениями. Будут вам присылаться сведения о благонадежности подведомственных вам офицеров. Вы должны при аттестаци-ях принимать во внимание, но вы не должны ни проверять их, ни показывать заинтересованным лицам». Картина такая мне представилась. Начальство дан-ного офицера получает из Петербурга справку о своем офицере. Начальство знает его давно, справка же составлена неизвестно кем, но если она неблаго-приятна, я не смею проверить; эта справка имеется и в высших инстанциях. Подлинный ли был приказ? Я не был уверен. По внешнему виду как будто да. Что мне было делать?
Я тогда думаю, как бы устроить, чтобы довести до обсуждения в Думе. Запрос тут возможен, но дело в том, откуда сведения у меня. Я боялся, что могут на-брести на след Иванова. Мне пришла мысль такая, если можно было бы просто факел, головешку горячую в прессу [ткнуть], а затем в порядке прений можно было бы раскрыть [существо дела]. Я вызываю к себе Бориса Суворина 14), кото-рый был редактором «Вечернего времени», но не все ему говорю. Он патриот был. Я говорю: «Вот что мне надо. Неблагополучно у нас в разведке. Мне хо-чется по этому поводу поставить вопрос на обсуждение в Государственной ду-ме. Вы должны мне дать повод. Вот в каких пределах вы можете пустить разо-блачение». А редакцию чтобы он составил сам. Было сказано так: «Неблагопо-лучно в нашей разведке и контрразведке, какие-то военные тайны просачива-ются...», а затем, не называя Мясоедова, было указано, что это совпало [с тем, что появился некто] человек, который [ранее служил] в органах близких и был устранен [оттуда] в свое время. Это мне давало [право] сказать: «Газета пи-шет... Объяснитесь...»
Приняло это, однако, немного другое направление. Эта бомба разорвалась, не-ожиданно произвела скандал, и вдруг я узнаю, что Мясоедов встретил Бориса Суворин на скачках, имел там с ним объяснение и потребовал, чтобы тот изви-нился, а когда Суворин отказался, тот его ударил. Мне было неприятно, что я подвел Суворина. Я тогда вызываю к себе корреспондента «Нового времени» Ксюнина и диктую ему интервью со мной, как будто он пришел ко мне и спра-шивает, насколько верны те сведения. Я вполне подтверждаю, что все это пра-вильно, и жду событий. Тогда уже не к нему, а ко мне должны предъявляться претензии. А затем я пишу письмо председателю комиссии Государственной обороны князю Шаховскому, чтобы он в закрытом заседании комиссии дал мне возможность объясниться.
Шаховской был очень расположен ко мне и тоже разделял мнение о полной гнилости верхов военного ведомства. Он уведомил военного министра, что по-лучил письмо от меня. Вот состоялось такое закрытое заседание. Пришел Су-хомлинов, пришел начальник канцелярии военного министерства — Янушке-вич и затем тре- {187} -тий — Ю. Н. Данилов81а*, потому что у него как раз раз-ведка была. Вот там, в заседании, я выкладываю весь свой обвинительный ма-териал в тех пределах, в каких я могу это делать, не компрометируя и не скры-вая своих источников, но обвинение против Мясоедова я ставлю уже опреде-ленно. В строю было, таким образом, известно, что многие военные тайны, вплоть до того, что совершается в окружении военного министра, [становятся] известны нашему противнику. Это совпадает с появлением около центра воен-ного ведомства такой фигуры. Далее справка, что он из жандармов был удален, что министр отказывался его вернуть; говорю об Альтшиллере. На это военный министр отвечает, что нет ни слова правды, что все это фантастика. Он не от-рицает, что Мясоедов состоит при нем, но не для той миссии, которую я ему приписываю, а одним из офицеров для поручений. Вероятно, так и было, веро-ятно, он и числился офицером для поручений. Сухомлинов не отрицал этого, но не подтвердил, а выходило, что определенной миссии [у Мясоедова] нет, а ему даются поручения: отвезти какой-нибудь пакет — совсем его на второстепенную роль сводит.
Я продолжаю настаивать на разоблаченных мною фактах. Затем я говорю следующее: говорят, вот вы организовали в русской армии политический сыск. Это в тот момент, когда в другой, дружеской нам армии этот политический сыск был уничтожен. Это совпало со скандалом здесь. Там отменили, здесь вводится. Было одно государство, одна армия, где политический сыск был до-веден до виртуозности, — армия Абдул-Гамида. Вы знаете, что из этого вышло. И дальше я говорю о русском офицерстве. Я считаю, что в 1905 г. в Маньчжу-рии после наших неудач оно спасло Россию от общего погрома, потому что де-морализованная, демобилизованная армия, возвращаясь оттуда, была больна насквозь. Если бы в то время русское офицерство сколько-нибудь дрогнуло — Бог знает, что бы из этого произошло.
Это самое русское офицерство с его заслугами, [говорю я], вы подчиняете че-ловеку, который был признан неподходящим даже для службы в корпусе жан-дармов. Какую же власть вы даете этому человеку над офицерами? Цитирую приказ. Бесконтрольное распоряжение. Он дает справку, и тогда все насмарку; эта справка – она сильнее всего остального. Я кончил словами: «Если вы, ваше высокопревосходительство, думаете, что этим путем пресекают революцион-ные течения в офицерстве, — получится наоборот, потому что когда офицер почувствует, в чьих руках находится его судьба, то вы поймете, какие создадут-ся настроения». Когда я указал на этот циркуляр, он сказал, что такого цирку-ляра не существует. Я тогда кучу циркуляров передаю ему. Он посмотрел, уви-дал, что лгать дальше нельзя, и говорит: «Да, но этот циркуляр не применяется». «Я слишком высокого мнения о дисциплине в вашем ведомстве и думаю, что, если циркуляр исходит от Главного штаба, он не может не применяться». «Тогда я обещаю, что он не будет применен с такой быстротой». Его растерянности не было предела.
На этом кончилось. Никто не участвовал. Все сидели и с тревогой следили за этим [диалогом]. Я помню, у меня к крайним правым было некоторое нерасположение, но на этот раз, казалось, навстречу трагедиям идем. Когда кончилось заседание, я подошел к Маркову, говорю ему: «Имейте в виду, что то, что я говорил, – правда, но я не вправе указать источников. Это все поведет к большим несчастьям. Я хочу верить, что наше политическое с вами расхождение не поведет к тому, что вы разойдетесь со мной». Моя ставка была тогда [на то, что], может быть, правые, если бы они поняли эту опасную игру, они бы возвысили голос, может быть, это произвело бы впечатление на верховную власть. Сухо-млинова они не любили, но считали, что очередная опасность не он, а я. Киевские сведения, что он не чистый человек, Бог знает с кем знается, у них были. Под защиту не брали, но участвовать вместе со мной не хотелось.

Примечания

1. Шаховской Дмитрий Иванович (1861—1939) — земский деятель, член ЦК кадетской партии. Депутат I Государственной думы от Ярославской губ., секретарь Думы. Осужден по делу о Выборгском воззвании. В мае — июне 1917 г. министр государственного призрения во Временном правительстве. В 1917 г. — один из руководителей Союза возрождения России. С 1920 г. работал в кооперации, занимался литературной деятельностью.

2. Труфанов Сергей Михайлович, иеромонах Илиодор (1880—1952) — потомственный почетный гражданин Области Войска Донского. Монашество принял в 1903 г., в 1905 г. окончи i Петербургскую духовную академию. С1907 г. в Саратове при епископе Гермогенё. В1909 г. Илиодор впервые встретился с Распутиным у епископа Феофана (ректора Петербургской духовной академии и одно время духовника царской семьи), благоволившего к нему. С 1911 г. становится врагом Распутина. Одно время пользовался расположением Александры Федоровны и Распутина, но в 1912 г. за открытое выступление против Распутина попал в немилость и был переведен из Саратова в монастырь в Гродненскую губернию. В декабре 1912 г. лишен по собственной просьбе монашеского сана. После неудавшегося покушения на Распутина 29 июня (12 июля) 1914 г. Труфанов, считавшийся одним из участников этой акции, бежал за границу. По дороге он на несколько дней остановился в Мустамяках, где встречался с Горьким и читал ему находившиеся при нем письма и документы, компрометирующие царскую фамилию и изобличающие Распутина. Горький одобрил намерение Труфанова разоблачить в печати изнанку жизни династии Романовых, обещал содействие в этом деле и помог Труфанову перебраться через финско-шведскую границу. По поводу издания книги о Распутине («Святой Чорт. Записки о Распутине») встречался в 1914 г. в Христиании (Осло) с В. Л. Бурцевым, но смог издать ее, только перебравшись в США в 1915 году.

3. Баронесса Икскулъ фон Гилленбанд Варвара Ивановна — председательница Комитета Общества сестер милосердия им. М. П. Кауфмана (в стенограмме ее фамилия ошибочного пишется Икскюль).

4. Здесь память изменяет Гучкову (или, что в данном случае менее вероятно, В. Д. Бонч-Бруевич неверно информировал Гучкова о сделанном им заключении касательно религиозной принадлежности {194} Распутина). В 1912 г. Бонч-Бруевич счел «своим долгом открыто заявить, что Г. Е. Распутин-Новых является полностью и совершенно убежденным православным христианином, а не сектантом» (Бонч-Бруевич В. Како веруеши? По поводу толков о сектантстве Г. Е. Распутина-Новых. — Современник, 1912, № 3, с. 356). Бонч-Бруевич про-должал заниматься вопросом религиозной принадлежности Распутина и после опубликования этого своего заключения.

5. Давыдов Л. Ф. (инициалы установлены по имеющейся у Базили, в том же ящике, что и стенограммы, записи карандашом на листках с оглавлением стено-грамм). Очевидно, бывший директор Кредитной канцелярии Министерства фи-нансов, затем видный банковский деятель. В начале 30-х годов был в эмигра-ции в Париже, с ним (работая над своей книгой) собирался встретиться Базили, с тем чтобы задать ему ряд вопросов о последних годах правления Николая II и жизни царской семьи.

6. Гегечкори Евгений Петрович (1879—1945) — адвокат, социал-демократ, де-путат III Думы от Кутаисской губернии. В 1918—1921 гг. министр иностран-ных дел в меньшевистском правительстве Грузии. После захвата власти в Гру-зии большевиками эмигрировал во Францию.

7. Новоселов Михаил Александрович — публицист, печатался в «Миссионер-ском обозрении» и «Церковных ведомостях». В 90-е годы XIX в. толстовец. Ре-дактор-издатель «Религиозно-философской библиотеки», издававшейся в Мо-скве в 1910-е годы (коллекция Николаевского, ящ. № 129, п. 1; Воспоминания и дневники XVIII—XX вв. Указатель рукописей. М. 1976, с. 54). О кружке, собиравшемся у Новоселова, который посещали среди прочих Д. Ф. Самарин и Н. С. Трубецкой, см. Фудель С. И. У стен церкви. В кн.: Надежда. Христианское чте-ние. Вып. 2. Франкфурт-на-Майне. 1979, с. 280; Арсеньев Н. О московских ре-лигиозно-философских и литературных кружках и собраниях начала XX в. — Современник, Торонто, 1962, № 6, октябрь, с. 34.

8. В январе 1912 г. Новоселовым была написана брошюра «Григорий Распутин и мистическое распутство». Брошюра печаталась в Москве, но была конфиско-вана, и печатание не окончено. Машинописная (76 с.) копия с нее хранится в коллекции Николаевского (ящ. № 129, п. I). Еще раньше, в 1910 г., в «Московских ведомостях» было напечатано несколько статей Новоселова о Распути-не (№ 49—«Духовный гастролер Григорий Распутин», № 72—«Еще нечто о Григории Распутине»).

9. См. Тарсаидзе А. Четыре мифа. Нью-Йорк. 1969 (главы «Дело Мясоедова», «Дело Сухомлинова»).

10. Звегинцов Александр Иванович (род. 1869 г.) — землевладелец, земский гласный и депутат III и IV Дум от Воронежской губ., октябрист, в III Думе председатель комиссии по старообрядческим вопросам; в IV Думе — товарищ председателя фракции октябристов.

11. Князь Барятинский Владимир Владимирович (1874—1941) — драматург, журналист. Воспитывался вместе с сыновьями Александра III. Окончил Петер-бургский морской кадетский корпус (1893). Служил в Гвардейском морском экипаже. В 1904 г. вышел в отставку. Сотрудничал в различных журналах де-мократического направления. В начале первой мировой войны выехал в Евро-пу. Жил в Париже. Печатался в эмигрантских газетах, особенно активно в «По-следних новостях». Автор мемуаров «Догоревшие огни» (Париж, 1934).

12. Боткин Виктор Сергеевич — подполковник, штаб-офицер для поручений при военном министре. Свойственник Гучкова (его брат Николай был женат на дочери П. Д. Боткина, учредителя товарищества чайной торговли «П. Боткин и сыновья»).

13. Альтшиллер (Альтшулер) Александр Оскарович — австро-венгерский под-данный, обосновался в Киеве в начале 70-х годов XIX в., директор сахарного завода в Бердичеве^ председатель правления общества машиностроительных Южно-Русских заводов. За благотворительную деятельность был назначен по-четным австрийским консулом в Киеве (эта должность не имела ничего общего с функциями дипломатического консула) (см. Wilcox E. H. Russia's Ruin. New York. 1919, pp. 45—46). В литературе он обычно рассматривается как консул враждебной державы, с якобы присущей такой должности шпионской деятельностью. Со времени службы Сухомлинова в Киеве Альтшиллер был с ним близко знаком, что и послужило позднее одним из оснований для обвинения Сухомлинова. Кроме слухов, никаких фактических данных о шпионской деятельности Альтшиллера ни в 1912, ни в 1917 г. (во время процесса над Сухомлиновым) приведено не было. Не подтверждается также и сказанное Гучковым по поводу переезда Альтшиллера вслед за Сухомлиновым в Петербург. В марте 1914 г. Альтшиллер покинул Киев и уехал в Австрию. Его сын и брат как австрийские подданные были после начала войны высланы в Сибирь (Тарсаид-зе А. Ук. соч., с. 288—292).

14. Суворин Борис Алексеевич — журналист, редактор газеты «Вечернее время». Младший сын редактора и основателя «Нового времени» А. С. Суворина. Участник белого движения, написал очерки о начальном его периоде (Суворин Бор. За Родиной. Героическая эпоха Добровольческой армии 1917— 1918 гг. Впечатления журналиста. Париж. 1922). {195}

"Вопросы истории", 1991, №10.