Вы здесь

ПОЗИЦИЯ РАЗЛИЧНЫХ КЛАССОВ В РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙНАХ

ПОЗИЦИЯ РАЗЛИЧНЫХ КЛАССОВ В РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙНАХ

В 70-х годах XVI в., когда борьба была в полном разгаре, многочисленные гугенотские публицисты, метавшие громы и молнии против Парижа и короля, устроивших резню Варфоломеевской ночи, обращали внимание на два государства, пример которых им казался достойным подражания,— Англию и Германию. Может показаться на первый взгляд странным, что им порядки этих стран казались почти одинаковыми. Но для XVI в. такая ошибка была простительна. В Англии они видели господство «лучших» людей (optimates, patricii, principes, pares и т. д.), объединенных в Парламенте, в Германии эти же люди господствовали без парламента.

Какова была программа французских «лучших» людей? Крупные сеньоры, главным образом юга Франции, все еще не могли примириться с потерей политических вольностей и готовы были вспомнить времена Лиги общественного блага, выступившей в 60-х годах XV в. под предводительством бургундского герцога Карла Смелого против объединительной политики Людовика XI. «Имя гугенотов,— писал несколько позже венецианский посол во Франции Джовани Микеле,— превратилось в название недовольных, и борьба идет не из-за религии, а из-за «общественного блага», как во времена Людовика XI» *. Почти ту же фразу повторил Гвидо Джанетти, венецианский агент королевы английской Елизаветы в 1560 г. ** «Франция поглощена только что вспыхнувшей религиозной войной, которая будет хуже, чем война, поднятая Лигой общественного блага в 1465 г. при Людовике XI».

Об этом свидетельствовали не только оценки наблюдателей. Ненависть гугенотов к королю — объединителю Франции, была настолько велика, и, скажем от себя, понятна, что они не могли удержаться от надругательств над останками этого короля. Они разрыли его могилу и развеяли по ветру его прах еще в самом начале религиозных войн. Эти сеньоры охотно переходили в кальвинизм. Реформа сулила им конфискацию церковных земель и — в идеальной перспективе — превращение их в самостоятельных потентатов на манер германских князей ***.

___________

* N. Тommaseo. Les relations des embassadeurs venitiens, v. I. J. Michele. Paris, 1838. 12

** «Calender of State papers» (Engl.), № 931.

*** [Claude Haton]. Memoires de Claude Haton, contenant le recit des evenements accomplis de 1553 a 1582, principalement dans la Champagne et la Brie, publ. par F. Bourquelof, v. I. Paris, 1857, p. 291; Persiret. P. Ronsard et la Reforme. Paris, 1902, p. 49, 50 — протестпротивосквернениямогилыЛюдовикаXI.

[193]

Но кальвинизм нужен был им и по другой причине. Многочисленные дворянские свиты знатных родов юга Франции в церковной организации кальвинистской церкви обретали новые узы, которые связывали их с «оптиматами», превращавшимися в пресвитеров новой церкви. На орлеанских штатах 1560 г. группа сеньоров представила королю мемориал, в котором она высказывала мнение, что каждый крупный сеньор имеет право избрать ту религию, которая ему больше нравится, в полном соответствии с постановлением аугсбургского религиозного мира 1555 г., т. е., прибавляли петиционерм, согласно принципу «cujus regio ejus religio» («чья страна, того и вера»).

Для этих сеньоров религиозная война была и потому желательна, что внешние войны предшествующих царствований подняли авторитет королевской власти и дворянство начало уходить из-под влияния своих сеньоров. Теперь во главе своей религиозной общины сеньоры шли на борьбу с королевской властью за свои вольности, а в случае удачи — и за свою политическую независимость. Один из чрезвычайно наблюдательных современников Клод Атон прямо писал, что «крупные гугенотские сеньоры, группирующиеся вокруг Конде, мечтали вовсе не о высоких должностях при короле, но о разделе королевства на ряд самостоятельных провинций, в которых они были бы суверенными, не признающими над собой ни короля, ни кого-либо другого» *. Все дело заключалось в том, как далеко пойдет за ними рядовое дворянство и нет ли между интересами сеньоров и дворян такого расхождения, которое помешает дворянству до конца поддерживать этих господ.

Войны показали, что крупные феодалы глубоко ошиблись в своих расчетах на поддержку низшего и среднего дворянства. Если один из деятелей Генеральных Штатов 1576 г. сравнивал гугенотские войны с борьбой германских князей против императора Карла V, то не следует забывать, что политические идеалы рядового дворянства-рыцарства в Германии, наиболее национального из всех сословий, по выражению Энгельса , ** не имелет ничего общего со стремлением князей к независимости от императора. Как раз наоборот, «чем сильнее была имперская власть, чем слабее и малочисленнее были князья, чем более единой была Германия, тем сильнее было и оно» ***. Перед французским мелким и средним дворянством не стояла задача политического объединения страны, так как таковое было уже осуществлено. Нозна-

_____

* [Claude Haton], Memoires de Claude Haton..., v. I, p. 291. 15

** См. К Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 393. 16

*** Там же.

[194]

чило ли это, что дворянство пойдет за своими сюзеренами, когда последние поставят под вопрос существование единой Франции?

Французский абсолютизм был необходимостью, совпавшей с интересами господствующего класса как целого, и, прежде всего, с интересами рядового дворянства, и поэтому это дворянство, в основном, осталось верным принципу сильной королевской власти, несмотря на то, что оно имело основания быть недовольным существующим порядком.

Это недовольство органически присуще строю абсолютной монархии. Ее существование, тем не менее, нисколько не затрагивается этим недовольством, ибо абсолютная монархия в условиях мануфактурного периода капитализма в тех конкретных обстоятельствах, в каких она сложилась во Франции, была для господствующего класса объективно единственно возможной формой обеспечения самого его существования.

Что же касается причин недовольства в отдельных прослойках господствующего класса, то они были двоякого рода: во-первых, это были причины постоянные, вызываемые своеобразной организацией самого абсолютизма; во-вторых, причины, вызванные обстановкой данного момента. Гипертрофия королевской власти в абсолютной монархии необходимо влечет за собой произвол в распределении благ между членами общественного класса, органом которого она является. Ущемленное рядовое дворянство всегда имеет основание быть недовольным теми, кто, попав на вершину придворной лестницы, получает королевские пенсии, милости и подарки. Добавочным ресурсом в таком случае является война, кормящая рядовое дворянство; когда же ее нет, недовольство обостряется и выплывает наружу. Именно так обстояло дело после 1559 г., когда была окончена война между Францией и Габсбургами. Дворяне юга были недовольны кроме этого начинавшей проникать сюда при Генрихе II бюрократией и централизацией управления. Крупные феодалы могли, таким образом, вначале рассчитывать на дворянскую поддержку. Но только вначале. Политическое распадение Германии шло нога в ногу с экономическим оскудением ее, с упадком торговли, промышленности и городов, с падением удельного веса ее буржуазии. Наоборот, Франция, несмотря на вызываемое войной разорение, находилась объективно в обстановке экономического подъема, роста промышленности, торговли и городов, усиления ее буржуазии — и, следовательно, усиления тех тенденций, которые превратили ее королей в абсолютных монархов.

Война с необходимостью обостряла антагонизм между дворянством и буржуазией, вызывала революционное движение крестьянства и плебейских слоев города, и это заставляло мелкое и среднее дворянство стремится не к ослаблению, а к усилению королевской власти, т. е. покидать своих сеньоров в тот самый мо-

[195]

мент, когда они, казалось, были уже у своей цели. Оно готово было идти на смену лиц и династий, но не режима. Не следует забывать, что в результате религиозных войн установилась не олигархия «оптиматов», а абсолютная власть Генриха IV — главы той самой группы аристократии, которая написала на своем знамени возврат назад к идеалам Лиги общественного блага.

Эту веру, т. е. католицизм, отстаивала и та часть дворянства, которая была связана с церковными доходами. Не следует забывать, что вожди католической партии Гизы владели более чем полутора десятками церковных бенефициев. Большое количество таких бенефициев было рассеяно на севере, и, особенно, на северо- востоке Франции у границы с Германией, близ Рейна — «этой старой поповской дороги». Наконец, естественное для рядового дворянства в целом тяготение к сильной королевской власти было здесь, на севере, еще более сильным благодаря близости Парижа и королевского двора.

* * *

Переходя к позиции буржуазии, следует еще раз подчеркнуть, тот факт, что Реформация во Франции и так называемые религиозные войны — явления, далеко не совпадающие друг с другом. Другими словами, «гугеноты религиозные» далеко не всегда были заодно с «гугенотами политическими»; и, не будь последних, «гугеноты религиозные» в той мере, в какой в их состав входила буржуазия, никогда не подумали бы ни о каком восстании против королевской власти. Если на сторону мятежного дворянства стали южные города, то это вовсе не значит, что кальвинизм, как таковой, распространялся только в южных городах. Южные города не потому стали в оппозицию к королевской власти, что они были гугенотскими. Они стали гугенотскими потому, что в них давно назревала оппозиция абсолютистскому королю и его политике централизации.

Южные города, как и южные сеньоры, были позже включены в состав французского государства, пользовались большими привилегиями, имели самоуправление. Усиление центральной власти здесь сопровождалось нарушением привилегий, и кальвинизм стал в городах знаменем оппозиции. Наиболее крупные из этих городов: Ла-Рошель, Ним, Монтобан, Монпелье. Их участие в гражданских войнах далеко не во все периоды было одинаковым. До Варфоломеевской ночи они лишь защищали свои старые права, и, прежде всего, право свободы от королевских гарнизонов. Значение этой вольности было очень велико. Присутствие королевского гарнизона в городе означало полное подчинение города распоряжениям центральной власти и, прежде всего, полное под-

[196]

чинение налоговым требованиям казны. Усердное выколачивание податей, непрерывный рост их и введение новых давно уже волновали население, которое здесь, на юге, не желало подчиняться гораздо более суровому податному режиму северной и центральной Франции.

В 1548 г. в юго-западной Франции вспыхнуло большое восстание как раз в связи с попыткой королевской власти установить здесь новый налог на соль (габель). Оно охватило провинции Ангумуа, Сентонж, Гиень и Бордо. Губернатор был убит. Председатель бордосского парламента вынужден был примкнуть к восстанию из страха быть казненным. В самом Бордо восставшие ходили с английскими флагами и кричали: «Да здравствует Гиень!» (провинция, главным городом которой был Бордо), как бы желая этим подчеркнуть свои сепаратистские намерения. Буржуазия, сначала помышлявшая о том, чтобы использовать движение для защиты своих вольностей, в конце концов испугалась движения низов и запросила у короля помощи. Восстание было жестоко подавлено.

Но пока в городах не было королевских гарнизонов, города могли отстаивать свободу от налогов, в крайнем случае выторговывать у центральной власти скидки, как делали провинции, сохранившие свои провинциальные штаты. Во время восстания в Гиени бордосцы прямо ссылались на привилегии и вольности, дарованные им королем Карлом VII. В 1568 г. на повторное требование короля впустить в Ла-Рошель королевский гарнизон ларошельцы ответили, «как они отвечали и раньше», что до тех пор, пока король нарушает условия мира с гугенотами/ они не допустят в город королевские войска. Они при этом напомнили королю, что ларошельцы были на его стороне даже в те давние времена, когда принадлежали королю английскому, и что они сами добровольно перешли на сторону французского короля. За это они получили различные привилегии, а вот теперь эти привилегии нарушают и не хотят их признавать.

Но оппозиция городов была еще далеко не достаточна для открытого восстания. Решительным и «мятежным» их поведение становится после Варфоломеевской ночи, когда на юге поднялось против короля почти все дворянство. Даже и тогда города не сразу порывают с королем. Лишь после того, как власть в городах захватывают крайние элементы, оттесняющие зажиточную буржуазию, города выступают вместе с дворянством и начинают финансировать его. Интересно отметить, что крайние элементы, отважившиеся на борьбу с королем, или, как их называют современники, «рьяные» (zeles; homines seditiosi) одновременно квалифицируются как «чернь». По-видимому, это—плебейство городов и те мелкие бюргеры, которые еще не осознали, что они превра-

[197]

щаются из горожан в буржуазию, т. е. класс в пределах национального государства. Во всяком случае следует отметить, что далеко не вся кальвинистская буржуазия южных городов была решительна в борьбе с центром и нет никакого основания утверждать, что она питала сепаратистские намерения.

Впрочем, вопрос о позиции южных городов., в религиозных войнах остается по сие время не до конца разрешенным. Важно лишь упомянуть, что централизаторская политика королевской власти по отношению к югу сделала известные успехи уже в первой половине XVI в. В 1552 г. были учреждены президиальные суды в ряде бальяжей (судебные округа). Появилось 550 новых чиновников, приобретших свои должности за деньги. В XVI в. стала широко практиковаться система продажи муниципальных должностей. Купившие такие должности оттесняли старую выборную администрацию и становились своего рода королевским бюрократическим «гарнизоном», введенным королевской властью в стены вольных городов. Что эти муниципальные чиновники выходили по преимуществу из рядов зажиточной буржуазии, которая вследствие этого становилась оплотом абсолютизма, едва ли подлежит какому-либо сомнению. Тем большую ненависть должна была вызывать такая политика центральной власти у демократических элементов города, которые раньше имели некоторый доступ к городским делам.

Влияние чиновной бюрократии, вышедшей из среды буржуазии, на исход гражданских войн второй половины XVI в. было, по-видимому, огромно. Феодалам, мечтавшим о том, чтобы превратиться в государей на манер германских князей, пришлось встретиться с сильнейшим сопротивлением со стороны целой сети бюрократических учреждений, которые, как железный каркас, крепили единство Франции и удерживали ее целостность даже в такие моменты, когда, казалось, распадение стало уже фактом.

Если южная буржуазия, или, по крайней мере, часть ее, шла заодно с «гугенотами политическими», то северная буржуазия в основном решительно выступала с лозунгом, который она не раз провозглашала устами своих парижских представителей: «Ваше величество,— сказал Клод Гюйо, купеческий старшина Парижа при первой встрече с новым королем Генрихом II в 1548 г.,— символ и девиз нашего доброго города Парижа был с древних времен и до наших дней один и тот же: «единый бог, единый король, единая вера, единый закон»*.

Париж занимал не только особое, но и исключительное место во Франции. Это был огромный по тому времени город (по мне-

_____

* G. B. Thompson. The wars of religion. Chicago, 1909, chap. II.

[198]

нию историков его население достигало 300, даже 500 тыс. жителей), который властвовал над громадной крестьянской страной. Система управления, налогов, кредита, имевшая своим центром Париж, делала державный город исконным сторонником единства страны. Буржуазия Парижа была заинтересована в этом единстве: как промышленная и торговая буржуазия, нуждающаяся в единстве внутреннего рынка, так и ростовщическая буржуазия, питавшаяся централизованной системой государственных налогов, откупов и займов. Один современник отметил, что ненависть парижан к королю Генриху III и их восстание против него в 1588 г. объясняются тем, что Генрих перестал платить проценты по займам. Если даже такое утверждение чересчур односторонне, все же оно указывает на то, какую огромную роль играли в настроениях буржуазии интересы, связанные с системой государственных финансов. Отмеченная Марксом роль государственных займов в процессе так называемого первоначального накопления для Англии была не меньшей, если не большей во Франции, король которой располагал несравненно более значительными суммами доходов и вел несравненно более энергичную внешнюю политику, чем правительство Англии.

Эта буржуазия выставила лозунг не только «единого короля» но и «единой веры» — и притом веры католической. То была вера той части населения, от которой буржуазия получала свои главные доходы — вера французского крестьянства, главного налогоплательщика, своего рода колонии для ростовщической буржуазии.

* * *

Крестьянство, в основном, осталось верным старой религии. Все историки единодушно отмечают, что ересь среди крестьянства имела незначительное распространение. Ересь была порождением города и была в основном связана с буржуазным мировоззрением.

Французская деревня развивалась чрезвычайно медленно; аграрная эволюция XV—XVI вв. была, в общем, благоприятна для мелкого землевладельца. Устойчивость старинных форм хозяйства и господство мелкого крестьянского хозяйства, не нарушаемое развитием крупных сельскохозяйственных предприятий на английский манер— типичное явление в жизни французской деревни XVI в. Того общего ухудшения крестьянской доли, которое было характерно для Германии накануне Реформации или английской деревни в XVI в., французская деревня не знала. Поэтому не было оснований для перемен и в крестьянском сознании. Оно оставалось не только католическим. Неподвижность крестьянской массы была тем фундаментом, на котором отчасти держалась сама мо-

[199]

нархия; В. И. Ленин пишет о «наивном монархизме» крестьянства *, и если это глубокое замечание верно для русского самодержавия XIX в., то оно не менее верно для Франции XVI в., тем более, что в гугеноте перед крестьянином выступал его классовый враг — дворянин и что этот дворянин воскрешал перед ним недавние времена феодальных войн, безудержных грабежей и избиений.

Многочисленные письма Колиньи, дошедшие до нас от времени первой из трех гугенотских войн **, позволяют отметить два любопытных факта. Колиньи отождествляет гугенотов с дворянами и постоянно жалуется на то, что «чернь» легко возбуждается католическими монахами-фанатиками против гугенотов. Это лишь подтверждает высказанное выше положение, что народные массы были в основном против гугенотов, в которых они видели своих врагов. Отдельные вспышки крестьянских восстаний на юго-западе Франции в начале 60-х годов, которые связывают обычно с проникновением протестантизма в деревню, остаются локальными явлениями и до сих пор настолько мало исследованы, что сказать о них что-нибудь определенное трудно.

Крестьянство, однако, не осталось абсолютно безучастным к гражданской войне. Оно поневоле втягивалось в борьбу по мере развития событий, углубляющегося развала в стране и безобразной разнузданности солдатчины. Грабежи, производимые армиями той и другой стороны, вызывали ответные вспышки крестьянских восстаний вне зависимости от того, были ли дворяне гугенотами или католиками. Уже в 1574 г. упоминавшийся нами венецианский посол Джовани Микеле писал, что «темные французские крестьяне, которые в начале гражданской войны не имели оружия, занимались только своим хозяйством и ремеслом, стали все вооруженными, до такой степени воинственными и в такой мере научились владеть оружием, что их нельзя отличить от самых опытных солдат...» ***.

Самым трудным является вопрос об участии плебейства в гражданских войнах. Роль плебейства в этих войнах несравненно более заметна, чем роль крестьянина, но поведение плебейства политически было настолько неустойчивым, насколько пестрым было французское плебейство по своему социальному составу. А последнее обстоятельство имело для событий, которые разыгрывались во Франции во второй половине XVI в., несравненно большее значение, чем для Германии времен Реформации. Так, в Германии плебейство и, особенно, предпролетарские слои были сплавлены

_____

* В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 11, стр. 88,89.

** J. Delaborde. Gaspard de Coligny, amiral de France. v. I – III. Paris, 1871-1881.

*** N. Tommaseo. Les Relations des ambassadeures venitiens… v. I. J. Michel.

[200]

в огне великого крестьянского восстания в наиболее революционную партию, здесь же, во Франции, плебейство осталось без этой крестьянской основы и поэтому в нем обнаружились все те колебания и все то политическое недомыслие, которые свойственны беднейшим слоям населения, не составившим еще определенного класса и лишенным руководства. В Париже плебейство было фанатизировано католическими монахами, а в южных городах — протестантскими проповедниками, но и там, и здесь к политическим требованиям бюргерства, которые с шумом прокламировались демократической толпой, примешивались социальные требования бедноты, весьма различные по своему содержанию, в зависимости от того положения, в котором находились отдельные элементы этой демократии. В целом, однако, плебейское движение лишь осложняло и обостряло борьбу, но самостоятельное его значение в событиях весьма невелико.

* * *

Таким образом в ходе религиозных войн обозначились два фронта — за централизм и против такового, т. е. за дальнейшее укрепление абсолютизма или за сохранение местных и сословных вольностей. Частично эти два фронта совпадали с делением страны на Францию католическую и Францию гугенотскую. Но только частично! Социальные верхи были представлены двумя группами феодалов, боровшихся за власть. Программа их была одинакова, и они часто забывали о религиозном различии. Основные кадры обеих партий были весьма сложны по своему составу. Как среди католиков, так и среди гугенотов были общественные слои, настроенные более централистски и меньше думавшие об укреплении местных вольностей, чем другие.

В целом это был кризис абсолютной монархии, но кризис роста, и в этом кризисе тенденции антиабсолютистские, несравненно более сильные у гугенотов, были одновременно, в основном, тенденциями к возврату назад, к политическим идеям Лиги общественного блага. Объективно, поскольку гугенотское движение было прежде всего дворянским, и города выступали лишь на втором плане, поскольку оно было направлено к ослаблению центральной власти при отсутствии в экономическом базисе дворянства прогрессивных элементов, это движение было феодальной реакцией и ничем другим.

Но это не значит, конечно, что в гугенотском лагере вовсе не было прогрессивных течений или что в католическом лагере не было элементов феодальной реакции. Присутствие в первом буржуазных группировок, а во втором — дворянско-феодальных, существование среди дворян-гугенотов социально-экономических

[201]

устремлений, напоминающих деятельность «нового дворянства» в Англии, с одной стороны, и большой удельный вес ростовщических операций у католической буржуазии севера, с другой,— все это, вместе взятое, чрезвычайно усложняет вопрос об оценке гугенотского лагеря и лагеря католического даже в их основных и наиболее общих характеристиках. Можно лишь в общих чертах сказать, что поступательное движение исторического процесса во Франции шло по линии укрепления централизма.

Нужно лишь помнить, что французский централизм со всеми его отрицательными сторонами был все же лучше, чем «исконная германская свобода» с ее полным политическим развалом и бессилием Германии во внешней политике. Он был все же выражением дальнейшего экономического развития Франции и роста ее буржуазии, а не результатом экономического застоя и слабости буржуазии, каковой была пресловутая немецкая свобода, рассыпавшаяся в прах и подчиненная бесчисленным князьям Германии, в которой абсолютная монархия проявлялась в виде мелкодержавного княжеского абсолютизма, т. е. «в самой уродливой, полу патриархальной форме» *.

_____

* К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 183.

[202]

Цитируется по изд.: История Франции. (отв. ред. А.З. Манфред). В трех томах. Том 1. М., 1972, с. 193-202.